Сочинение
Разговор у памятника Жукову
Папа и Катя гуляли в парке. Они остановились и присели на скамеечку напротив памятника Георгию Константиновичу Жукову.
— А кому поставлен этот памятник? —- спросила дочка.
— О, этот памятник поставлен великому человеку — Маршалу победы Георгию Константиновичу Жукову, — с гордостью сказал папа.
— А что значит «Маршал»? — поинтересовалась девочка.
— Маршал — это воинское звание выше генеральского. Его присваивают за выдающиеся заслуги в руководстве войсками. Г. Жуков командовал войсками, которые наносили сокрушительные удары по немцам. Он сделал очень много для победы! — объяснил отец.
— Великий человек! Интересно, каким он был маленьким? Кем были его родители? В какой школе он учился?
— А я как раз недавно читал о нем. Могу тебе рассказать, хочешь?
— Хочу, даже очень хочу! — воскликнула Катя.
— Ну слушай.
Когда Георгий Жуков был маленьким, как ты, он жил в Калужской губернии, в деревне Стрелковка. И называли его просто – Егорка. Родился он второго декабря тысяча восемьсот девяноста шестого года. В то время крестьяне жили очень бедно. Как только дети немного подрастали, они начинали помогать взрослым. Так же и Георгий, когда ему исполнилось пять лет, начал делать небольшую работу по дому. Но в его обязанности входила не только уборка — он должен был приносить корове пойло и корм для кур. Вот что умели дети, будучи совсем маленькими.
В семь лет Жуков пошёл учиться в школу (как и ты пойдёшь осенью). Только он пошёл учиться не в обычную, а в церковно приходскую школу). Несмотря на то что школа находилась в соседней деревне и из-за больших сугробов иногда идти было трудно, он ни разу не пропустил ни одного урока.
— Ого! Почему? Там что, очень-очень интересно было учиться? — перебила девочка.
— Да. Очень-очень. Можно я продолжу? Или непоседа уже устала? —шутливо спросил отец.
— Нет, не устала. Продолжай, пожалуйста.
— Хорошо. Кстати, Георгий Константинович окончил все три класса на «отлично». Родители его очень обрадовались. Мама подарила новую рубашку, а папа сделал для него сапоги. Это были очень дорогие и нужные подарки.
— Как ты хорошо рассказываешь, папочка! А что было дальше?
— Дальше судьба направила Георгия в скорняжную мастерскую, которая была у двоюродного брата его мамы в Москве.
— А что это такое — «сканяжная» мастерская? — спросила девочка.
— Не «сканяжная», а скорняжная мастерская. Это то место, где шьют шубы и другие изделия из меха. Там работали скорняки, — ответил папа.
— Понятно. Получается, что если в скорняжной мастерской делают шубы, то скорняки – это шубщики?
— Можно и так сказать. Работать в мастерской было трудно. Так как Жуков был новеньким, его заставляли делать всю самую грязную, скучную и неинтересную работу. В шесть утра он поднимался и шёл подметать пол в мастерской. Потом он подготавливал места мастеров для работы. После шёл убирать квартиру хозяев.
— Хозяев? Папа, ты ничего не путаешь? Хозяева могут быть у домашнего питомца! Это как мы, например, у нашей собачки Люси.
— Нет дочка, я ничего не путаю. Во времена детства Жукова, когда человек нанимался (современным языком говоря, устраивался) на работу, господин, который его принимал, становился его хозяином. И рабочий был зависим от хозяина и должен был выполнять все его приказы.
— Понятно. Знаешь, пап, мне вдруг Жукова так жалко стало! Вот я живу в большой, уютной квартире, осенью пойду в школу. А он жил в бедной семье, ходил в школу по сугробам, потом служил хозяину...
— Да... Но, несмотря на трудности, он хорошо окончил школу, поступил в скорняжную мастерскую.
— Не боялся трудностей! Выходит, он рано стал взрослым.
— Так вот. Если после проделанной ежедневной работы не было других поручений, Георгий шёл к мастеру, надевал напёрсток на палец, продевал нитку в иголку и сшивал мех. В семь вечера заканчивался рабочий день. Но если заказов было много, то мастера и мальчики-ученики трудились до двенадцати ночи. Потом ученики готовили всё для работы на завтрашний день, а Георгий ещё и мыл пол. После этого он с остальными мальчиками ложился спать на тот же пол. Так проходили дни один за другим. Через год Жукову стали давать работу поинтереснее, а на место Георгия взяли другого мальчика (каждый год хозяин нанимал на работу нового ученика).
— Папочка, а что, раньше в школе учились только три года?
— Ты очень внимательная, дочка. Слушай дальше. Скорняжные умения Жукова развивались, но ему очень хотелось учиться. Один мастер часто покупал газету и давал почитать ему, сын хозяина давал почитать несколько книжек про сыщика Ната Пинкертона. Они были интересными, но Георгий очень хотел отыскать «умные» книги. Ему повезло. Однажды у хозяйского сына он попросил учебники по истории, математике и русскому языку. Ночью при свете единственной тусклой лампады в коридоре стал заниматься. Как-то раз он так увлёкся, что не услышал, как подошёл хозяин. «Так вот кто свет у нас жжёт! — сказал хозяин, положив большую ладонь на учебник. – Ты, никак, учёным стать хочешь?» Георгий испугался и молчал. За такую провинность его могли с работы выгнать или выпороть так, что на всю жизнь запомнилось бы.
Международный конкурс "КЛАСС"
Совсем как во сне
Моя мама умерла.
Все происходящее дальше было как во сне: какие-то люди, предлагающие поддержку, скорая помощь и прохладная острота иглы в вене. Мои эмоции замерли, затихли, уступив место лишь громкому стуку сердца и горьким слезам.
Я стояла под дождем. Дождь мелко стучал по крышам, будто пытаясь смыть с меня вес печали, а теплый свет уличных фонарей, включившихся в преддверии ночи, казался искажённым и далёким. Свет фар ударял по глазам, в голове гудело.
Сквозь вакуум я почувствовала вибрацию телефона. Ладони дрожали, мешая ответить на звонок.
- Это правда? - ее голос звучал пискляво, передавая тревогу и отчаяние.
- Да.
- Ты выглядишь просто ужасно, - она была обеспокоена, это читалось в каждом ее жесте, в каждой эмоции на круглом кукольном личике. Аня пыталась подбодрить меня, звала уехать с ней на ее трейлере, но я не могла двигаться, я словно закоченела. Всё, чего мне хотелось, - это остаться здесь и стать частью этого места... Врасти в скамью, пустить корни так глубоко, чтобы я точно не могла подняться.
- Вставай уже. Ты не виновата, - опять ее приятный мелодичный тембр сорвался на противный, раздражающий визг.
- Мне и так плохо, хватить пищать! – простонала я. Её призывы к действию звучали абсурдно, но где-то в глубине души я знала, что она права. - Просто замолчи!
Я встала, отряхнула джинсы и взглянула на неё. Она мягко улыбнулась, тряхнула своими белыми кудрями и запрыгнула в машину.
Оглянувшись на дом, я почувствовала, как он давит на мои плечи, ложится на спину тяжёлым грузом воспоминаний, ожиданий и несбывшихся надежд. Я забралась в автомобиль, Аня нажала на газ, и мы плавно тронулась с места. В колонках салона тихо заиграла знакомая мелодия. Мы ехали в молчании, но молчание было полно слов, которые я не хотела говорить вслух.
Я так ее любила…
Когда мы остановились возле леса, чтобы приготовить кофе, каждое мое движение было резким и неловким. Я помогала Ане молоть зерна, но этот простой утренний ритуал сейчас напрягал и нервировал меня.
- Я хочу прогуляться! – улыбнувшись мне, она побежала в лес.
Дождь прошел. Под ласковыми прикосновениями солнечных лучей, пробивающихся сквозь плотный туман, лес оживал. Аня, словно воплощение этого утреннего вдохновения, беззаботно порхала по лесной тропинке. Её фигура то появлялась из тумана, то снова скрывалась в его облачных объятиях, напоминая игривого духа леса. Меня не удивляло ее поведение: она всегда была такой, жизнерадостной и чрезмерно эмоциональной.
- Дорогая, почему Анна опять у нас дома? - мамин голос был нервным и раздраженным, она с укором смотрела на меня. Тяжело вздохнув, подошла ко мне, нежно обняла и прошептала в макушку о том, как сильно переживает за меня.
- Уля! Беги сюда!
Аня была явно чем-то удивлена. Я направилась к ней, изворотливо перепрыгивая через корни деревьев, которые выступали из-под земли.
Аня схватила меня за руку, сильно сжимая до ощутимой боли, и потянула в сторону огромного холма.
- Вот, - сказала она, отпуская мою руку и указывая на бункер, скрытый за кустами и высокой травой. Я терла предплечье, смотря то на неё, то на массивную железную дверь.
Колеблясь, я все же решила попробовать ее открыть. На удивление, она отворилась.
- Как думаешь, это ужасная идея? Пойти туда…
- Уль, я знаю, что ты любишь такие места, но... Нам нужно взять фонарик!
- На телефоне включим, пошли!
Я с детства обожала лазать по заброшенным местам и подвалам и сейчас, увидев темноту, почуяв запах затхлости, отбросив все мысли, забежала внутрь. Громко засмеялась. Хохот эхом полетел куда-то глубоко по длинному коридору.
- Тут нарисовано граффити, и снизу подпись «Сигма»… Эу, ты идешь? - настроение резко поднялось, губы растянулись в улыбке, я предчувствовала что-то прекрасное и интересное. Аня все стояла и смотрела на меня.
- Ты меня пугаешь, Уль. Ты все же серьезно? Зачем нам туда идти?
- Слушай, мы же часто в детстве вместе ходили по таким местам. Давай поностальгируем!
Она была нерешительна, но все же, переступила «порог» и подбежала ко мне.
Я тянула ее вглубь, в темноту, подсвечивая обшарпанные стены. С азартом рассматривала каракули, написанные какими-то подростками разными баллончиками: красными, ярко-желтыми, зелеными и черными.
- Совсем как во сне… - я с трудом смогла разобрать надпись: почерк человека, который это написал, был ужасен.
В темноте что-то зашевелилось, Аня пискнула и спряталась за мою спину.
- Здесь кто-нибудь есть? - я не чувствовала опасности, наоборот, этот бункер напоминал мне об экстремальных прятках в детстве, на даче, и все происходящее скорее забавляло меня, чем пугало.
Нам навстречу вышел мужчина лет тридцати.
Его одежда, руки, лицо - все было в пятнах краски. Особенно левая рука, испачканная больше всего, словно ее использовали вместо палитры.
Свет фонарика контрастно подсветил его угловатое лицо, подчеркивая острые высокие скулы и светлые, почти прозрачные голубые глаза.
Он дружелюбно нам улыбнулся, но в его мимике читалось что-то неестественное.
- Здрастъи, - произнес он. - Здесь моя галерея, радость для душъ и глазовъ.
Его произношение было странным, слова казались искаженными… Казалось, что этот человек говорил на собственном, ином языке.
Аня, стоявшая рядом со мной, испуганно смотрела на меня. Наклонившись к моему уху, она шепнула:
- Может, нам стоит уйти? Давай уйдем, ну пожалуйста!
Но мне было интересно. Всё казалось частью какого-то необычного представления, в котором мы вдруг оказались зрителями. Мужчина, заметив мой интерес, продолжал:
— Пойдёмтъ, мои творенъия я покажъю вамъ, — сказал он и, не ожидая ответа, пошёл вглубь коридора.
Я последовала за ним, притянутая невидимой силой его таинственности. Аня, хотя и с сомнениями, последовала за мной.
Мы прошли через несколько извилистых коридоров, пока не оказались перед большой стеной, исписанной живописными абстракциями.
Мне было странно: почему я не боюсь?
Тем временем художник, видимо, поглощенный своим творчеством, продолжил рисовать.
— Вот, смотритъе. Это... как зовутъ... эмоцъи! — он указал на место, где цвета переходили из яростно-красного в меланхоличный синий.
Мои слезы намочили ее белую блузку. Я не хотела кричать на нее, она и так слишком много нервничала из-за меня.
- Знаешь, иногда мне кажется, что было бы легче, если бы мы с твоим отцом никогда не встретились.
Его странное произношение и способ выражения мыслей заставляли меня чувствовать себя не на своём месте, но в то же время я не могла развернуться и уйти. Аня, однако, не разделяла моего энтузиазма. Она постоянно оглядывалась назад, словно искала путь к выходу.
- Я хочу уйти! - тихо, но яростно сказала она мне. Но я едва слышала ее, полностью погруженная в рассматривание брызг и хаотичных мазков, нанесенных на стену.
Мужчина продолжал своё дело, периодически останавливаясь, чтобы посмотреть на нас. Набрав черной краски, он рукой начал размазывать ее, пальцами придавая форму мазкам.
Он рисовал широко улыбающуюся девушку с пушистыми кудрявыми волосами, спадающими на плечи. В чертах этой девушки я заметила что-то до боли знакомое.
- Уль! Он рисует тебя...
Безымянный попросил подать зеленую краску. Я нашла тюбик и передала ему.
- Зеленъ глаз меня паразилъ, - он сделал пару штрихов этим цветом в месте, где должны быть глаза. Развернулся. И пренебрежительно посмотрел на Аню. Вся дружелюбность схлынула. Медленно отойдя от нас, он произнес странную фразу:
- Я не рисоватъ ее, я не видемъ ее.
Художник скрылся в темноте следующего коридора, оставив меня в замешательстве. Аня, раздраженная и озлобленная, бросила ему вслед:
- Вы ничего не понимаете! - и устремилась за ним. Стены бункера начали давить на меня. Темнота стала глубокой и пугающей. Я взглянула на рисунок, который оставил художник и, поддавшись внезапному испугу, побежала, проклиная темноту.
Фонарик подсветил девушку. Она что-то шептала художнику. Девушка повернулась ко мне…
- Почему ты просто не можешь быть нормальной? - ее глаза были уставшими и стеклянными, будто не живыми. Мне было больно видеть ее такой. Я так ее любила….
- Аня, что происходит? Пожалуйста, объясни мне! - меня сильно мутило. Все становилось еще более сюрреалистичным. Мужчина высокомерно передразнил меня, противно хмыкнул и сказал:
- Пошъли!
Они начали удаляться. Я снова побежала.
Проскользнув за ними в следующий коридор, я поняла, что комната идентична предыдущей. Посередине стены стояло потертое старое зеркало в деревянной раме. Посмотрев в него, я увидела только свое отражение. Их не было. Слезы потекли по моим щекам. Я была одна в бункере почти без света. Казалось, что отражение неправильно искажает мое лицо, а сердце, словно обезумевшее от страха животное, отбивает неровный ритм.
- Вдох. Выдох, - сказала я, смотря себе в глаза в зеркальном отражении. И вдруг сорвалась с места, побежала по коридорам, путаясь, забегая в тупики. В груди образовался ком, было тяжело дышать. Пазл складывался. Аня всегда была… частью меня?
В конце коридора замаячил свет. Измотанная и потерянная, я стремилась к нему, ощущая, как каждый шаг отдается гулким эхом в пустоте подземелья.
Свет был все ближе и ближе. Рывок - я с трудом закрываю за собой дверь.
Прохладный утренний ветерок щекотал мое лицо. На кухне играло радио. В воздухе витали ароматы манной каши и слоеных булочек, переплетаясь с запахом хвои.
Я открыла глаза. Теплый свет, зайчиками лег на старинный шкаф, подоконник и разбросанные мной карандаши... Сон вязким маревом растекался по кровати, сползая с меня... Холодный пот скатывался по шее. Комната какое-то время еще казалась искажённой через призму моего ужаса, и я на мгновение забыла, где нахожусь, погружённая в эхо кошмара.
Но с каждым вздохом страх уменьшался. Сердце замедлило свой бешеный ритм, и я почувствовала, как напряжение уходит, покидая моё тело.
Я начала понимать, что все ужасы остались где-то там, за дверью сна, и на моих губах появилась улыбка.
- Ульян, просыпайся, завтрак на столе!
Я медленно сползла с кровати.
- Уже иду, мам! - ответила я, наполненная безграничной любовью и благодарностью за эти моменты счастья.
Жигунова Мария